Студия рудик знакомство с катей

Ирина Мирошниченко о желании быть яркой, любви к Франции и счастливом детстве | Серебряный Дождь

студия рудик знакомство с катей

➡Приглашаем на занятия в театральную студию Honey Art Place!! ⬅ Ольга Котова-Саришвили, Катя Плутчик, Tatyana Lebedinets и 4 други харесват. Знакомства в слепую?серьёзно,фоток своих хотя бы залей Катя Загородняя . В нашем городе появилась замечательная АРТ студия, где вы можете сделать абсолютно любой принт на футболку, кружку или . Рудик Салихов. Это у Рудика с мамой глаза на Катю горели. , .. Для них с мамой это было очень выгодное и перспективное знакомство. , Девочка занимается в театральной студии.

Это все очень близко. Папа был на работе, Рудик — не знаю, где, на боксе. И вот мы бегом с мамой дворами подходим, там стоят друг к другу грузовики на парах с включенными моторами. И под ними весь народ пролезает, чтобы попасть на эту улицу Горького. И в этот момент — то ли страх, то ли интуиция — я как встала вкопанная, как заревела: А на следующий день уже было известно, что там была давка? Да всем уже было известно, что там была давка жуткая. А обратно уже не войдешь, не пускали.

А помните ли Вы год и доклад на XX съезде Хрущева? Было ли какое-то ощущение того, что вернулось все? Изменилось ли настроение в городе, в стране? Понимаете, мама вообще хотела отдать меня в переводчицы, и я поступала в ИнЯз и закончила курсы.

Папа прошел войну от начала до конца, он дошел до Берлина, и больше никогда не был за границей. Они все хотели, чтобы я когда-нибудь это увидела.

И возможность быть переводчицей была возможностью увидеть Париж. И эти возможности открылись после года. Во-первых, начались Недели французского кино, на которые я стала ходить. Была возможность уже Кинофестивалей. Мечтать, общаться, знать язык, читать газеты.

И каждый раз благодарить свою маму.

Екатерина Рудик (Шикас)

Где можно увидеть Ваше живое исполнение со сцены? Вот когда мне было 20 лет, я первый раз услышала у Шарля Азнавура и эту вещь. Она меня так покорила, мне так понравилась. Тогда понимать язык и понимать песню, которую поют, - это совершенно другое ощущение. Ты понимаешь всю интонацию и все стихи, которые там звучат. Мне все так захотелось, было какое-то трепетное ощущение.

Я все канючу режиссеру: Проходит время, мы репетируем. А я все с этой доминантой. А там есть, что она где-то пела в баре? А почему она не может? Он разозлился и однажды мне сказал уже перед премьерой: Я пришла домой, поплакала ночь, утром пришла на репетицию, молчу. Играем премьеру, показываем Табакову — принимают. Приезжает автор, смотрит — все замечательно.

На следующий день надо играть, просыпаюсь, как лошадь перед скачками, и думаю: Записала ночью на потрясающей студии на Киевском вокзале одна из лучших студий в Москвеприхожу и говорю: Он так же, как вы, слушает, а поскольку он человек творческий и отходчивый, говорит: Весь спектакль я гнала, играла не помню как, все монологи шли мимо, я думала только об одном — об этом финале, когда, наконец, я должна быстро переодеться, быстро схватить микрофон, выйти и вот это спеть.

И теперь это самое любимое мое место в этом спектакле. Ирина Петровна, когда Вы впервые попали в Париж, в путешествие, о котором мечтали все детство и всю юность, чем он Вас удивил?

Каким он оказался не таким, как Вы себе представляли? Был целый день свободный. Поскольку нельзя было ходить по одному, я должна была пойти с Адомайтисом.

Вдруг я увидела эту Триумфальную арку, слезы из глаз — Боже мой! А как же я? Ну, думаю, какие-то копейки с собой, паспорт с собой, язык с собой, я вообще советская женщина. Там как раз арка — и первое кафе с витриной стеклянной, маленький круглый столик, одно место. Все то, что в принципе недорого и чего нет в Москве. С этим набором я сижу. В Москве я уже знаменитая артистка, там меня узнают, а тут —. Дальше я выхожу, иду вдоль витрин, встала.

Один подошел что-то мне лепечет по-французски, второй… Короче, лезут, клеятся со страшной силой. Вечером премьера, я обращаюсь к культурному атташе в посольстве, говорю: Чего они ко мне приставали?

Это не то, что Вы подумали. То, что Вы подумали, на другой улице происходит. Так началось мое знакомство с Парижем.

И через два года я приехала с театром, и мою фамилию выговаривали. Вы сказали благодарность Вашим родителям. Как воспитывался Ваш характер? Должна сказать, что у меня невероятное сочетание: Он очень хотел, чтобы я была хирургом, потому что я всех лечила, всем сожалела, всем помогала. И я все думала, что не пойдет у меня в артистки, пойду хирургом. Он работал сначала замдиректора огромной клиники.

Он строил там целый корпус, дом. И он, с одним легким, худенький, щупленький, с туберкулезом, который привез с войны, он работал с утра до вечера. Потом он уехал в Санаторий имени Артема, тоже был замом главврача, именно по организационной части.

студия рудик знакомство с катей

И вот там они его там и назвали. В то время были очень модны ондатровые шапки у всех работников. И вот они все приехали. А это партийный санаторий. В столовой все эти шапки повесили. Вернулись — одной шапки не хватает. Естественно, все на гардеробщицу. Она рыдает, пришла к. А нужно вернуть деньги. И папа из своей зарплаты выплачивает эту шапку. Приходит домой и говорит, что принес меньше зарплату, объясняет. И когда он умер в году, я его проводила, до последнего дня он был моим любимейшим папой, он меня воспитал, вскормил, взлелеял, он меня обожал, и я его обожала.

Я его держала до последних дней, чтобы он жил подольше. Он умер в 69 лет, хотя с такой болезнью так долго не живут. Когда я устроила поминки, приехал весь Санаторий его провожать. Хотя он за год до этого ушел из Санатория. Но они все помнили. Он удивительно партийный человек, все время говорил: И он абсолютно в это верил.

Скромный человек, у него абсолютно ничего не. Вы помните реакцию Ваших родителей, когда они Вас увидели на экране или на сцене? Я старалась больше никогда не смотреть. Мама вжалась в кресло в театре. Я краем глаза увидела, и мне стало дурно, я забыла текст. Папа сидел, как натянутый нерв, как на партсобрании. Он же обязательный, он войну прошел: У него почему туберкулез: И поэтому каждый раз, когда мне плохо и я начинала ныть, он говорил: Что они Вам говорили после того, как видели Ваши работы?

Она как стала разбирать мне, я задрожала и поняла — я больше не хочу, я боюсь! Она всегда говорила свои впечатления. Я была бы такая счастливая, если бы это было. С профессиональной точки зрения Вы слушали ее советы? Что-то — да. Что-то нет, потому что она другой школы. Тут я начинала с ней спорить: Мы — разные школы. Ефремов же это все ненавидел, он все театральное счищал, как скребком со стекла машины.

А уж Богомолов как! Это потрясающе, совершенно другое ощущение. Ты начинаешь жить по другим законам. А у мамы с Таировым все было театрализовано, с интонацией, с пластикой, с руками. Вы - известная красавица, актриса, Вы всегда изысканно одеты, и на сцене. Как это было в Вашем не самом богатом детстве? Мама Вам вкус прививала? Я даже посмотрела фотографию — военную, где она в эвакуации — я у нее на руках, ну кукла! И косыночка, и игрушечка. Она все перешивала, одевала и меня, и брата всегда прекрасно.

Конечно, мама — это вкус. Он умирал, я сидела около него, никого не пускали, был карантин, сорокаградусный мороз. Он даже не понимал, что он уходит. У нас изумительный врач! Он заснул, я накрыла его своим шарфом, лежит у него сложенный аккуратно, поглаженный носовой платочек.

Все его причиндалы — аккуратненько. Потом я сразу попала в руки Московского художественного театра и замечательных художников по костюмам. Потом — я очень любила французскую живопись. Я видела это сочетание цветов. И это, конечно, прививало вкус. Я всегда хотела быть звездой. Мне хотелось всегда выглядеть достойно. Это был определенный стиль. И по сегодняшний день. У меня девочки мои, двойняшки, Лиза и Соня. Им по пять лет. И вот Лиза ровно такая.

Меня это начинает беспокоить. Во-первых, потому что Соня отходит на второй план и ревнует, во-вторых, потому что я начитался много таких вот завышенных ожиданий, которые есть часто у людей, и как жестоко с ними обходится жизнь. Стоит ли поощрять в ней тягу быть звездой? Не надо с рождения такую карму вешать на. Во-первых, никто не знает, как у нее сложится жизнь. То, что она хочет быть такой независимой, красивой, стильной и непохожей ни на кого, говорит только об ее индивидуальности.

То, как она распорядится этим всем в жизни, это второй момент. Я каким-то образом сумела это все направить в творчество, в искусство и так вот жить.

Для меня это норма. Кто-то хочет быть похожим, кто-то не любит. Та, другая девочка, она хочет по-другому жить. Знаете, если человек производит впечатление, что он богатый, красивый, счастливый и самодостаточный, не факт, что он. Но он хочет быть. И таким образом себя позиционирует. Это не так плохо. Поэтому передайте привет Вашей девочке, пусть всегда будет такой красивой и счастливой, какая она сейчас.

А второй — пусть она будет такой, какой хочет быть. Скажите, пожалуйста, когда, на Ваш взгляд, было труднее или легче расти, становиться человеком, личностью: Затруднюсь ответить, потому что и тогда, и сейчас были трудности.

Самое главное — как ты из этого выходишь, как ты себя вытягиваешь за макушку из той лужи, в которую ты попадаешь. У меня это началось очень рано. Вы не знаете, что в году я заболела туберкулезом и год лечилась, не училась в школе, 6 месяцев лежала в санатории в Лосиноостровском, там есть такой туберкулезный санаторий.

И на мое признание, что работаю над книгой, последовал иронический вопрос: При этом не скрою, больше всего в жизни я мечтала увидеть свое имя на титуле книги. Зачем люди берутся за перо? И вот сейчас, готовясь к последнему одиночеству, когда так мало осталось сил и энергетики творческих воспарений, словно Кто-то запряг меня, привязал к печатной машинке. Мое сердце не разучилось принимать сигналы о бедствии. Почему среди хабаровских стариков нет счастливых? Мои устремления посредством газеты поддержать людей преклонного возраста, обреченных на нищету и духовное сиротство, заметить негативные явления общественной жизни оказались никчемной затеей, предметом фу-фу, как говаривал Чичиков, торгуясь с Собакевичем.

Книга Белая означает, что в ней даны не мнения и оценки, а факты. Конкретные люди, хабаровчане, их беды, тупики и радости. И, конечно же, в повествовательном поле всей книги главным героем остается город на Амуре. Хабаровск для меня как родовое понятие, особо охраняемая заветная территория, на которой живу с начала прошлого века и в землю которого уйду.

Мы повторяем жизнь своих матерей. В этой комнате, узкой, как моя отработанная зажигалка, свой долгий век отживала мама.

А сейчас эту противную процедуру - ожидание конца в той же комнате предстоит пережить. По утрам ей было кому рассказать, как провела ночь, где ныло, кололо, какой сон приснился.

И если я второпях, собирая детей в школу и опаздывая на работу, не выказывала живой заинтересованности к ее болячкам и снам, она демонстративно закрывалась в своей комнате.

Вот такие крайности — характеры у нас с мамулей не ангельские, но взаимную обиду долго не держали. А сейчас, если не считать вечно голодной собаки Сабрины, в моей квартире, хотя прописано трое, проживает лишь одиночество и тишина.

Сын в возрасте Христа, спасая от окончательного банкротства свое частное предприятие, — почтальоны завалили повестками в суды и налоговые службы — работает по 20 часов в сутки.

Стена | ВКонтакте

Приходит глубокой ночью и исчезает тихо, молча утром. Не постучит в дверь моей комнаты, не спросит: А может быть это расплата за мою невнимательность, нетерпимость к старенькой матери-покойнице?

Во всяком случае, к подобного рода отношениям сын приучил меня за последние годы. Взамен он, абсолютный трезвенник, девок в дом не водил, обедов и ужинов не требовал. И раз в два месяца на трюмо в прихожей оставлял свою долю за квартплату. Если бы не эти сыновние дотации, мне оставался один путь: Одно дело мести и мыть в квартире, другое - на заплеванной лестничной площадке на всеобщем обозрении, уподобляясь бабке-ёшке.

Конечно, вздор, что с этими ценностями метла несовместима. Более того, если очень постараться: Но тут возникает препятствие в облике гигантских соблазнов. А сейчас невиданные по изобилию деликатесы в витринах стали для остро нуждающихся экспонатами, а супермаркеты — музеями.

студия рудик знакомство с катей

Доступ возможен, но карман пуст, и понятно, что ничего, кроме легкого стресса и ощущения обездоленности, к картофельному меню не приобретешь. Но я упорно отказываюсь идти в поломойки. Во мне сидит завышенное чувство гордости за свой Университет, много лет назад принявший в здание двенадцати Коллегий девчонку с амурской завалинки. Реальным остался факт, что иной профессии, полученной на берегах Невы, кроме как журналист, литературный редактор, не имела. Моя трудовая стезя разделилась как бы на две ясные половины.

Выйдя в 60 на заслуженный отдых, первые полгода буквально балдела от восторга жизни без будильника. Сейчас не требуется никаких объяснительных, время без остатка принадлежит. Как сказал Сомерсет Моэм: Ты волен хоть весь день сидеть в кресле, дочитывая толстый журнал, доделывая то, что из-за занятости откладывалось на потом, или разгадывать сканворды.

Игнорировать надоевшие емкие на всю семью кастрюли для борща. Питаться по-студенчески, на скорую руку — бутерброды с большим количеством чая. Я еще не догадывалась, что ко мне пыталась вползать смертельная болезнь. Да и годы — седьмой десяток — никуда не денешься. Осознание того, что я элементарно тунеядствую, весьма беспокоило и вносило дискомфорт в размеренную жизнь.

А тут при всей экономии обнаружила, что до пенсии неделя, а холодильник пуст, в кармане ни рубля, и заварки купить не на. Однако реальная перспектива нищеты не привлекала. Оставалось одно — вспомнить любимую профессию. Выбрать актуальную для газеты тему. Вот только бы победить страх перед чистым листом бумаги, написать первую строчку и переступить порог любимой и ненавистной редакции, чего я не делала сто лет.

Он, — будучи редактором из Биробиджана. На счастье встретила этого удивительного человека. Но поначалу Куликов мне таким не показался. Равнодушно выслушав мои краткие страницы жизни: Я мотнула отрицательно головой, мол, смею ли? Перелистав диплом, трудовую, где всего-то пара записей, лаконично бросил Фрадкину: Упоительной радости не было предела. Болтливая, как бубенчик, никому во всем свете не признавалась, что об этой газете мечтала с младых ногтей.

Ведь путь в журналистику избрала не с бухты-барахты. Пришла к нему, правда, зигзагами. А до того были иные намерения, например, стать директором детдома. В центре военного Хабаровска, близ площади Свободы, сразу за нашим сарайчиком, сооруженным для козы Майки, возвышалось самое красивое на нашей улице Театральной двухэтажное здание с колоннами, скрытое от прохожих высоченным забором. Под его старинными окнами, похожими на купола, и розовым балконом шумел настоящий парк с высокими тополями.

Если кто-то из них падал и, захлебываясь плачем, звал, никто из взрослых не подходил: Хотелось перескочить через забор, кинуться на помощь плачущему, поднять, утешить. Майка давала пол-литровую банку молока, которое мы делили на пятерых, а жевала траву неустанно. Очищая от сорняков запущенные аллеи во время сонного часа и слыша близко, из спален детский плач, нестерпимо хотелось проникнуть в это холодное, помпезное здание с колоннами и увидеть воочию малышей, наверное, их там мучают и морят голодом.

А иначе, почему же они плачут? Вот вырасту большая, стану директором детдома, у меня ребятишки будут счастливыми, как я. А счастье, если бы не война и голод, было бы полным. А нам, босякам, хоть бы хны, самая благодать. Мы творили обувь, какую прикажет фантазия. А у наших матерей только к осени, к холодам начинала болеть голова — в какую обувь одеть детвору. День у шантрапы нашего двора был наполнен событиями до отказа.

Главное уметь считать до ста. И почти каждую ночь выстаивали в длиннющей, притихшей очереди за желанным хлебушком. Мама поднимала меня чуть свет, стягивала одеяло, ласково уговаривая, - ой, как не хотелось рано вставать! Мы шли по темной улице. В чернильной тьме прятались изгороди, палисадники, дома, а солнце безмятежно спало где-то. У магазина чуть ли не на ощупь мы находили свою очередь, занятую с вечера, я пристраивалась к полу спящим, а мама уходила на Волочаевскую, в большой розовый дом НКВД, изнеженным женам энкавэдистов стирать белье.

Как иждивенка, жена всего лишь красноармейца, она получала по карточкам меньше всех нас граммов хлеба. Возвращалась мама к полуночи. Опухшими от стирки руками развязывала узелок. Впервые в жизни я узнала о существовании на земле белого хлеба благодаря ленивым женам хабаровских энкавэдистов, не желавшим утруждать свои нежные ручки стиркой белья.

А утром, также рано, мама шла на глажку высушенного белья. Где отцы доставали такое нездешнее курево — загадка. А ходить с пачечкой папирос весело, это не то, что таскать на коромыслах воду — плечо горит, или собирать ромашку в приставучем, злом облаке мошкары. При этом все девчонки с нашей улицы Театральной мечтали быть артистками, циркачками — городской цирк-шапито в пяти шагах, на площади Свободы.

Огни, празднично одетые люди, музыка, доносящаяся из-под зеленого купола, неудержимо влекли. Едва дыша, пробирались через конюшню, ощущая запах свежих опилок, пота, видели гимнастов, жонглеров, в ярких, расшитых золотом и серебром костюмах. От всего этого захватывало дух. Выучила и распевала марш лилипутов: Во всю училась делать реверансы, кланяясь невидимым аплодирующим зрителям. Но вскоре решительно разочаровалась. У соседки по двору тетки Насти снимал угол клоун Казаченко.

Когда подул сильный ветер, гири взвились в воздух, и шлепнулись в огороде. Мы кинулись ловить, обнаружив, что сделаны они из картона. Из всех предметов в школе я признавала только уроки литературы.

И в старших классах мои сочинения были лучшими. Учительница читала их вслух и ставила неизменные отметки: Так было во время войны и после. Отец, вернувшись с японской, многократно перекладывал печку. То ли в дымоходе сидела какая-то заковыка, то ли у отца, купеческого сына, о чем мы вслух не смели говорить, руки росли не из того места, печка ни в какую растапливаться не хотела.

Этажерка для книг пустовала. Он был единственным в доме. Эмоций особых он не выказывал, но понравившиеся статьи, по его понятиям нетленки, бережно вырезал. Тогда же, почти рядом с детдомом, ближе к площади Свободы, стали строить красивейший, по меркам хабаровчан, живущих в завалюхах, пятиэтажный дом, где нынче Дом книги. На года два леса заняли почти всю улицу Театральную, оставив для пешеходов узенькую деревянную дорожку с навесом из досок.

Наволочкин удивился, причем здесь журналистика. И вел он себя при заселении скромно, не суетясь, как. На грузовиках везли мебель, домашнюю утварь с неизменными фикусами. Стоя, разинув рты, среди собравшейся челяди любопытных, мы с Надюшкой слышали команды: Хозяев новых квартир можно было легко отличить от грузчиков — по одежде, сытости, командному тону.

  • Trending Topics в Twitter

Новоселы этого красивого дома, видимо, какие-то особые люди, как Наволочкин. А кто я и где живу? Спустя много лет сестра приехала из Волгограда погостить, и напомнила: Откуда ты знала, что будешь жить в этом доме? Почему человек, с его волей, мозгами, способностью созидать прекрасное, ломается, не выдерживает, падая на дно. И однажды, прорываясь к человеку дна, вляпалась в историю, оказавшись в пикете милиции с бродягами. Взамен я, сопливая девчонка, узнала, что есть гнусные люди во фраках и другая жизнь — непонятная, беспощадная в своей жестокости, о которой умалчивали школьные учителя, программируя светлое будущее, где борьба присутствовала как невинный аккомпанемент.

Об этом много позже написала документальный рассказ: В девятом классе учительница литературы, вальяжная самодостаточная Руфина Израйлевна, задала сочинение на дом: Тема была по душе. Так увлеклась, что забыла, ведь я должна идти к однокласснице Нинель Корышевой, помочь написать сочинение и сдуть у нее задачу по алгебре. Украдкой сняла с вешалки новый модный плащ сестры. Это была первая после войны сногсшибательная покупка старшей сестры Лизы.

А сейчас моя красавица Лизка — невеста. Втайне от Лизы его надевает средняя сестра Надюшка. А я чем хуже? Одноклассница жила в пятиэтажном доме геологов на Льва Толстого.

На лестничной площадке третьего этажа услышала громкий, решительный голос мужчины: Ночлежку на чердаке устроила. Вот сейчас в милицию отведу. На шум открылась дверь квартиры и вышла седая женщина в чистеньком фартуке. У меня муж офицер. Куда я сейчас пойду? Иди в е домоуправление, это на Саперной. Там моя приятельница сейчас дежурит.

Скажи, от Марии Ивановны. Она не оставит в беде. Знаешь, где улица Саперная? Я бы проводила, но ко мне сыновья в гости приехали, а ты откуда, девочка, - обратилась она ко.

У тебя есть время? Увидеть воочию, а не из книг, настоящую бродяжку, человека дна, и повести его в новый светлый путь. Мы вышли из нелькиного дома. Ледяной ветер швырял в лицо дождь со снегом.

студия рудик знакомство с катей

Подопечная покорно шла за мной, пока не появились огни улицы Карла Маркса. Ее чулки в галошах промокли до колен. Она пыталась прятать голову в узкий воротник телогрейки. Почему эта женщина так опустилась? Ведь при Советской власти родилась. И, видно, жила безбедно, даже зуб золотой.

Кто же виноват, что она стала такой? Как можно деликатней я спросила ее об. Мне ведь всего 27 лет. Вот сейчас зайдем в одно место на минутку, мне согреться нужно, и все по порядку расскажу. А потом ты поведешь туда, куда говорила эта добрая женщина. Мне моральная помощь нужна.

Еще не все пропало. Тося выражалась точно так же, как Сатин из пьесы Горького. Интерес к ее судьбе захватил. Ободранная как кошка, в хлюпающих галошах, полных растаявшего снега, Тоська, завидев огни гастронома, зашагала быстро, широко, грудь нараспашку, уже не закрываясь от пронизывающего ветра. Перед гастрономом она беззастенчиво задрала юбку и из потайного кармана в штанах вытащила красную тридцатку.

Решительно направилась в отдел, который облепили мужчины, живо нырнула в толпу. С шутками-прибаутками растолкала очередь, строя глазки и кокетничая, пробралась к прилавку. Только тут я поняла, что моей подопечной нужна водка. Я все места знаю. Другой рукой достала бутылку и прямо на ходу зубами сорвала сургуч с пробкой. Мы присели на какие-то ящики, и я услышала, как забулькала водка. Потом передала бутылку мне, приказав: Не бойся, а то ничего рассказывать не. Пять из них работала буфетчицей.

За недостачу по головке не гладят. Она и не собиралась начинать новую жизнь, быстро хмелела, язык ее заплетался, путала, повторялась.

И я со всей очевидностью поняла, что реального врага, по чьей причине молодая женщина опустилась — не.

Весь гардероб на. Одним словом, отбросы общества. Глубоко разочарованная, я решительно поднялась с ящика, когда на лестничной площадке раздались шаги, чиркнула спичка, в руках элегантно одетого красивого мужчины с модным галстуком на белоснежной рубашке. В нашем полку прибыло! Он протянул руку к бутылке и опрокинул ее в рот. Хватит по подвалам мытариться. Услышав за собой шаги, заметалась на лестничной площадке. В темноте нащупала дверь.

Она вывела во двор. Проскочила мимо сараев и оказалась на центральной улице. Здесь за мной он не погонится, а я все равно бежала.

Сердце стучало как оглашенное. Красивый интеллигентный человек и такой грязный мерзавец. Мир, люди, какие вы? Но неприятности, связанные с Тоськой, на этом не закончились. На первомайские праздники наш десятый класс впервые решил собраться. Мне с Нинель поручили закупить для торжества лимонад и вино. С нагруженными сумками, из которых торчали горлышки бутылок, мы шествовали по Карла Маркса, блистающей гирляндами ярких цветных лампочек, флагами, мимо Дворца пионеров.

И вдруг кто-то громко окликнул: Вместо прожженной телогрейки на ней болталась помятая шинель до пят. Бросившись мне навстречу, дыша жутким перегаром, стала прилюдно обнимать, подчеркнуто громко обращаясь: С Первомаем, с днем весны и труда! Учится в высшей школе, - почему-то наврала. Протягивали руки для знакомства. И тут появился милиционер. Взяв под козырек, строго произнес, почему-то обращаясь ко мне: Он повел меня, словно преступницу, среди праздничных людей через дорогу в пикет милиции.

Лавочки тесной комнаты пикета были забиты такими же бродягами, как Тоська. Только не в одиночку, компанию сердце жаждет. И на все двести похож на киноактера Столярова. В какой школе учитесь, гражданка? Почему оказались среди бродяг? Неужели нельзя разговаривать с тем, с кем хочу? И уже жестко зачастил вопросами: Будете молчать, сообщим директору школы. Только, только не смейтесь. И я выложила все начистоту и про домоуправление, и о задании доброй бабушки.

Когда стала рассказывать, как мы сидели в подвале, и туда пришел на вид красивый, интеллигентный мужчина, оказавшийся хуже Тоськи, в глазах капитана появились веселые огоньки: Красиво одетый, по вашим понятиям должен быть хорошим человеком. Эпоха не та, дорогая девочка. Мужа посадили за махинации, имущество конфисковали. С Антониной Кривцовой, вашей знакомой, ближайшие подружки.

Потом взял начатый протокол со стола, порвал его: Повзрослеете, интерес к людям дна не исчезнет, приходите, расскажу. Моя фамилия — Гринберг. Я вышла из пикета и попала в объятия Нинель. А я стою с сумками как дура. Откуда ты этих бродяг знаешь? За что тебя в милицию? Просила, требовала, клялась, что тайна умрет с. Ну, ту, что меня позвала.

Милиционер говорит —эпоха не та. В чем же суть нынешней эпохи? Что и кто ее созидает? Журналистика поможет мне открыть таинственный мир человека, проверить глубину мрака и света, в которой мы живем, поднимет над завалинкой. И шла к этой цели, вонзив рожки в землю, с необычайной страстью и волей. Не догадываясь, что между детством и садом радостей земных лежит сильно и грубо пересеченная местность. В этом я убедилась, проторив со своими заметками тропку к зданию на улице Калинина, где когда-то работал Гайдар.

Но первый свой опус сама и похоронила. Побывав с классом на школьной экскурсии на Хехцире, так была очарована сопками, красотой природы, что вместо краткой заметки исписала всю ученическую тетрадь.

От моего натиска она сдалась: Там тебе все объяснят. Такой большой материал ни одна газета не напечатает. Мне просто посчастливилось попасть к добросердечным бабенкам, не вышвырнувшим меня за порог крайлита.

Эта тетрадка долго валялась среди учебников и ушла в печку, на растопку. Господи, как я нуждалась в умном, образованном человеке, кто бы понятно объяснил, как не нужно писать. Переминаясь с ноги на ногу, робея, терпела насмешки журналистов. Респектабельные, красивые как боги, при галстуках и в белоснежных рубашках Сергей Рослый и черноглазый, как цыган, Петр Баранов покатывались со смеху при чтении моих листочков, выдранных из ученической тетради: Елена Дроздова не смеялась.

На плахе газетных полос ч. 1

Пикантная, недосягаемая, с копной роскошных рыжих волос, она величаво шла по редакционному коридору, как по подиуму. Переписывала набело мои опусы, вздыхала: А здесь синонимы поискать.

Елена Васильевна добродушно смеялась. От нее пахло вкусными духами и веяло материнским теплом. Когда я заканчивала школу, это Елена Дроздова ходила к редактору с тонкой пачкой моих публикаций и добилась своего — мне дали рекомендацию для поступления в Университет.

Во дворцы у Невы, куда я ринулась из хижин у Амура, и где конкурс был космическим. Как сейчас говорят, с дуба упала и шишкой расчесывается. Все это, увы, было свойственно мне и компенсировалось моей безоглядной искренностью, с руками вразлет, бесхитростностью и неистребимой жаждой знать.

Задавал вопросы, что я чувствую, глядя на ту или иную картину. Иное дело театр, куда любила ходить одна. На галерку билет стоил 50 копеек. Суточное пропитание студента с четвертинкой хлеба легко жертвовались во имя потрясения чувств и духовных основ. Неужто прав Шопенгауэр, говоря: А какую же глупость учинили Чацкий, князь Мышкин? Их порывы не поняты, любовь осквернена, и сами они обречены на одиночество. Открыть ключиком дверь, ведущую к природе человеческих деяний, помогали великие умы.

Почему при моей дерзости, отваге, чему было бесчисленно примеров: Он сидел молчком, не рыпался, а потом вдруг возникал. Беседуя в университетском коридоре с вальяжным профессором-пушкинистом Макагоненко, вернувшимся из Америки и щедро угощавшим заграничными сигаретами, у меня тряслись коленки. То же самое происходило, когда ко мне в Охотский радиоузел приходил сам секретарь райкома партии Борода.

От внутреннего волнения вела себя неестественно, фальшиво. Откуда взялся этот недруг? Этой участи отец избежал, скрывшись ночью и захватив маму, детей. Долго жили в лесах. А окончательно отец бросил якорь не в глубинке, а в большом городе Хабаровске: И тут недюжинную волю проявила мать. Собрав ораву детей, мал мала меньше, а я еще сидела в ее огромном пузе, она сутками дежурила на Знаменщикова, мозолила глаза тюремному начальству.

А сама, кто-то научил, вела переписку с Завитой. Моя мама была писаной красавицей. Так говорили приезжающие с амурской заимки односельчанки. Когда она в девушках в колодце брала воду, девчата бежали и кричали: Из Завитой ей удалось получить соответствующие бумаги.

По этой ли причине или из-за детского табора у стен тюрьмы отца выпустили. Однако хребет ему крепко перебили. При его уникальных способностях экономиста, помогавшего деду в коммерческой деятельности, он, умный, сильный мужик, жил тускло, заземленно, по принципу: Да и мамаша при людях не отличалась бойкостью.

Человек высокой внутренней культуры, от нее никто худого слова не слышал. И когда подошло время от меня законно избавиться, вышел сталинский указ о запрете абортов. Для увеличения народонаселения страны указ мажорный, а для моих родителей — минорный, а точнее, удар. Что только не предпринимала мама, по наущению бабок, дабы избавиться от меня, не помогло. Но генетический скрип кирзы сопровождал меня всю жизнь.

Но ни кабинета, ни стола, как велено было редактором, мне не нашли, чем чертовски обидели, хотя, как позже узнала, так поступали со всеми, кто проходил испытательный срок. Посадили в библиотеку к Лидии. Косенко изучать подшивки — рубрики, тематику, неизвестные имена коллег. В тот день к Лидии Николаевне то и дело забегали журналисты с вопросами: Куда она могла запропаститься?

А вдруг волки съели? И в лесу потерялась летняя Вика Маловинская, учетчица из отдела писем. Кричали, звали, вернулись без. Редакция стояла на ушах. Говорили о ней добрые слова, будто прощались.

И я, никем не замечаемая, завидовала этой незнакомой девчонке, которую все так любят. Я его помнила еще по прежней редакции, на Калинина. Да и не вспомнить его было невозможно. Как-то покидая кабинет Лены Дроздовой, я вздрогнула: Видя мое замешательство, двойник поэта голосом не горлана-главаря, а земным спросил: И еще долго ошалело, зная, что это неприлично, смотрела ему вслед.

А сейчас он лежал в гробу. В красном уголке редакции, в глубочайшей тишине народу набилось до отказа. А люди шли, шли. Представляете, траурные лица, в абсолютном безмолвии грудные всхлипы, едва сдерживаемые.

Такой искренней скорби мне еще не приходилось видеть. Время неумолимо и этот круг сузился до малюсенького кружочка. Такой журналист, как Лев Малышев, хабаровский двойник Маяковского, не только по облику, но и творческому, неукротимому темпераменту не заслуживает столь глухого забвения. Я лишь малый свидетель его последних дней. Даже то, как он уходил из жизни, говорит о недюжинной воли. Уже обреченный, смертельно больной продолжал работать, возглавлял секретариат. Не потому, что газета без него бы не вышла, и дома его никто не ждал.

А когда боль была уже нестерпима, корежила большое тело и таблетки не помогали, звал Маловинскую, просил: Но звучала траурная музыка. И редакция не припомнит, чтобы проститься с журналистом пожелал весь цвет интеллигенции Хабаровска.

Заслуженные артисты, ученые, в полном составе краевое управление культуры, поэты, писатели. Никого из них я тогда не знала. Одним ухом слушала, одним глазом читала, а сама с тревогой думала: Но долго засиживаться в библиотеке Куликов не дал и бросил меня в командировку в Чегдомын.

Память — штука ненадежная. Вернуть фрагменты прожитого помогают дневники. На мне прежняя куртка с капюшоном, фотоаппарат, тот же рюкзак, что и на Колыме.

студия рудик знакомство с катей

Только здесь, в Чегдомыне кругом асфальт, в палисадниках цветут георгины. В шахтоуправлении расследовала письмо коммуниста, водителя, критикующего всех и .